Действие "Белой ленты" происходит в немецкой деревне Айхвальд накануне Первой мировой войны. Школьный учитель вспоминает историю жителей, но его рассказ существует вне временных и географических координат. Застал ли рассказчик Вторую мировую и ужасы нацизма, остается загадкой — как и вопрос о том, можно ли разглядеть в этих событиях предпосылки главной катастрофы двадцатого века.
Фильм исследует насилие, прорастающее в повседневности. Деревня концентрирует в себе основные механизмы репрессии: церковь отпускает грехи, школа обучает и дисциплинирует, семья наказывает и контролирует.
Ханеке выстраивает архетипичное общество: взрослые сведены к социальным функциям и лишены имен — Барон, Пастор, Врач, Учитель, Повитуха, Управляющий. Дети тоже обезличены: школьник 1, школьник 2 и так далее. Схематичность усиливается замкнутостью: деревня кажется закрытым пространством, туда сложно попасть и оттуда будто невозможно выбраться. Разыгрывая почти ролевую игру — своего рода театр жестокости, — и показывая не столько людей, сколько их функции, режиссер исследует человеческие истоки зла.
Строгий порядок деревенской жизни делает возможными постоянное регулирование и контроль, а значит, насилие и жестокость как будто уже изначально встроены в эту систему. Возникает ощущение, что такое общество само по себе производит зло, даже без какого-то конкретного спускового механизма: среда оказывается для него питательной почвой. Насилие здесь не случайность и не сбой, оно имманентно самой реальности, оно кочует из одной ситуации в другую. При этом зритель может наблюдать за тем, что именно способствует распространению зла.
В книге "О деятельной жизни" Ханна Арендт пишет: "Чудо заключается в том, что вообще рождаются люди и с ними новое начало… Что надо доверять миру и надеяться на благо мира, нигде пожалуй не выражено энергичнее и прекраснее чем в словах, какими рождественские оратории возвещают "радостную весть": Дитя родилось нам". Для философа дети символизируют возможность принципиально нового начала, шанс выйти из замкнутой системы и прервать кажущуюся неизбежность. Но кто дети в "Белой ленте"?
Внутри патриархальной семьи дети постоянно сталкиваются с ощущением страха и бессилия: ребенок вынужден сам приносить инструмент своего наказания. За опоздание на ужин он подвергается физическому насилию, должен терпеть унижение, быть связанным в собственной кровати и испытывать страх перед главой семьи. Зритель может предположить, что это поколение детей столкнется с национальным унижением, что подобный опыт будет преследовать их всю жизнь, и закономерной реакцией на это станет очередная вспышка насилия. Структура общества не оставляет места для иного сценария: мир погружен в череду преступлений разной степени жестокости, одно сменяет другое, образуя бесконечную цепь. Врач внушает дочери, что красота обрекает на страдание; в следующей сцене девочка с ножницами в руках стоит над мертвой птицей — насилие воспроизводится.
Но дети ли — коллективные носители зла? Ханеке не дает ответ на этот вопрос, а значит этот вопрос его не интересует в первую очередь. К финалу зрителей не приводят к конкретному кругу ответственных за преступления. По мере развития сюжета не происходит приближения к источнику зла, сюжет не уплотняется вокруг конкретного преступника. Каждый раз зло проходит через цепочку косвенных виновных, и никогда не сводится к прямому исполнителю, поэтому каждое преступление кажется случайным: прямой связи между причиной и следствием одного преступления не видно, только бесконечная, как кажется, случайная череда жестокости.
Такая ситуация делает невозможным обнаружение источника зла в конкретном человеке, при этом само устройство общества позволяет предположить, что этот источник изначально был известен: жестокость и дисциплинарная власть семьи, церкви, школы были средой, которая закономерным образом порождает кошмарную реальность деревни. В этом смысле преступления у Ханеке не носят психологический характер, они существуют в общественном поле и становятся симптомом времени и социального устройства.
Важным инструментом дисциплины становится белая лента: она функционирует не только как метка очищения (жена пастора надевает на детей ленту как знак невинности), но и как инструмент унижения (белой лентой связывают руки мальчика, чтобы предостеречь его от мастурбации). Дети в этом мире вынуждены подавлять и отрицать свои желания и импульсы, одно дисциплинарное наказание порождает следующее, одно ограничение сменяет другое, пока не происходит взрыв. Униженный ребенок обречен излить свою фрустрацию дальше.
Белая лента как метка очищения от грехов становится частью коррумпированной системы, религиозный ритуал превращается в инструмент обеления. Во время конфирмации пастор подозревает, что его дети могут быть замешаны в преступлениях, он медлит с тем, чтобы отпустить своей дочери грехи. Тем не менее, он проводит конфирмацию и на последующие подозрения отвечает возмущением и угрозами.
Череда преступлений заканчивается самым бесчеловечным и зверским: изуродованный умственно отсталый ребенок Повитухи. Ассоциативный ряд с нацистской Германией усиливается, от белых лент как повязок гитлерюгенда к идее "очищения" нации от уязвимых групп. Ни одно преступление не раскрыто, связь между преступлениями не установлена, каждое новое зверство кажется все более варварским, а всех жителей деревни объединяет невидимая нить соучастия, каждый в ней и жертва и преступник.
